Нашел себе жену по объявлению в газете

Об одиноких женщинах говорилось немало, а вот еще никто не рассказал об одиноком мужчине, вынужденном жить в тридцатишестилетнем возрасте в общаге и платить из своей скромной зарплаты двадцать пять процентов алиментов.

Так я вам расскажу. Зовут меня Виталий Гаврилович Шустиков. Да, я был женат. Прожил я со своей Альбиной без малого пять лет, на втором году супружества родилась дочка, которую мы назвали Катей.

Даже сейчас по прошествии нескольких лет не могу объяснить, почему мы разошлись, но хорошо помню, что женились по страстной взаимной любви, в которой было все: и бессонные ночи, и ревность, и страдание, и страх потерять друг друга.

Как человек честный, я пре­дупреждал Альбину, чтобы она не обольщалась относительно меня, что я никакой не супермен, а самый обыкновенный человек, будущий инженер с окладом в сто тридцать рублей, плюс премиальные, если их там дают.

Я только обещал ей свою постоянную твердую любовь. Альбина соглашалась, говоря, что ей и нужна только одна любовь.

Когда мы поженились, перед нами встали тысячи трудностей, и одна из основных — где жить. Мы пробовали поселиться и у ее родителей, и на частной квартире, и нигде не было удобно.

Я не обвиняю Альбину в меркантильности, в том, что на поверку она оказалась обыкновенной женщиной, стремившейся к удобствам, но именно тогда что-то произошло в наших с ней отношениях, любовь как бы надломилась, не выдержав соприкосновения с грубой действительностью.

Начались ссоры из-за каждого пустяка. Любовь быстро перерождалась в свою противоположность — в ненависть.

Не только слова, но и мой голос раздражал Альбину, и она делала все наоборот, чтобы досадить мне. Я тоже закипал при одном ее виде. Чем страстнее человек любит, тем сильнее он и ненавидит, и в ненависти как бы проявляется другая сторона любви.

Бывали у нас минуты примирения, когда в сердце огромной волной входила отрада, и сразу все забывалось: и упреки, и отчужденность. Но такие моменты с каждым месяцем делались реже, а ненависть, надолго поселившаяся в нас, выжигала все в душе, оставляя лишь равнодушие.

Альбина, забыв о нашем уговоре, часто повторяла мне: — Ты — мужчина.- должен обеспечивать.

Говорят, развод — это несчастье. Несомненно. Но он еще и благо. Что же делать, если супруги стали равнодушны? Неужели жить под одной крышей и терпеливо сносить присутствие друг друга, как это делали раньше?

Нет уж, лучше горшок об горшок—и врозь. Хоть одинокая жизнь не сулит ничего хорошего, но и такая совместная жизнь еще хуже. Правда, здесь подмешивается еще один важный момент — дети. Они-то и делают все сложнее, запутаннее и неразрешимее.

Времени для размышления у меня сейчас предостаточно. Кончил работу и размышляй. Спешить мне некуда, никто меня не ждет. Я, в основном, только и делаю, что думаю, и мне всегда грустно от сознания своего одиночества.

Зарплата у меня с гулькин нос, и от нее после вычетов подоходного налога и алиментов почти ничего не оставалось. К тому же женщины в нашем техническом отделе любили к дням рождения, разным регистрациям собирать по пятерке или даже по десятке.

Чтобы не показаться скупым, я тоже даю, но всегда после этого со страхом думаю: на какие шиши я жить буду? Экономить мне приходится буквально на всем, даже на транспорте.

Во время отпуска я подрабатывал — то чертежи чертил незадачливым студентам и готовил за них дипломные проекты, то на товарную станцию ходил разгружать вагоны.

В последнее время черезвычайно распространилась шабашка, и можно за один месяц тыщу рублей заработать, столько, сколько я почти за целый год получаю. Один раз попробовал, восемь килограммов собственного весу сбросил и еле отошел.

Я знаю одну бабку, которая живет в месяц на тридцать один рубль пенсии, из которой она еще умудряется откладывать по пятерке себе на смерть, чтобы ее похоронили прилично. Так что по сравнению с ней я в более выгодном положении.

Я ни на кого не жалуюсь. Раз в свое время обзавелся дитем, надо его кормить, поить, обувать, одевать и на ноги ставить, несмотря на то, что ты с его матерью давно разошелся, и ни разу мысль о том, чтобы уклониться от уплаты алиментов, мне в голову не приходила.

Правда, из побочных заработков я ничего не платил, хотя Альбина, узнав, стала требовать тот же процент. Я ее понимаю. Она ведь больше расходует на дочку, чем я. Я отделываюсь одними алиментами, а она—и временем, и нервами.

Но и она должна понять, что больше давать не могу, — жизнь алиментщика скудна и лишена каких бы то ни было развлечений.

Поселился я в комнате вдвоем с дядей Петей, пожилым, лет за пятьдесят, мужчиной. В отличие от меня он никогда не был женат и, понятно, в таком возрасте уже не собирался жениться. Я не встречал на свете человека безобиднее его. Работа и общежитие— вот и все, что он знал.

Однажды мы с ним даже выпили, но и тут он не разговорился, а только улыбался и уже заранее соглашался, кивая головой, со всем, что я мог сказать.

Мне представлялось, что кто-то в раннем возрасте сильно напугал его, и он навсегда стал таким.

— Дядя Петя, у тебя были родители? — спросил я его.

— Были, были, — дважды повторял он одно и то же слово.

— А мне кажется, что ты инкубаторский, — сказал я, чтобы вывести его из себя.

Но дядя Петя не обиделся и не вышел из себя. Мне же долго было неудобно: оскорбить такого — все равно, что ударить человека без рук.

— Дядя Петя, прости, пожалуйста, меня.

— За что? — удивился он.

Жить с ним было просто: я мог в любое время дня и ночи включить приемник, зная, что это не помешает. Мне чудилось, что я сам становлюсь таким же дядей Петей, даже внешне чем-то похожу на него. Брал зеркало и разглядывал себя: действительно — простое, невыразительное лицо. Кто может полюбить меня?

Поначалу я навещал свою дочь, и это было для меня праздником, но вскоре увидел, что она не радуется моему приходу. Дочь успела забыть меня. Ничего, кроме неловкости, от этих визитов не получалось, и я виделся с ней все реже, а затем и совсем перестал ходить.

Я еще боялся, что Альбина может подумать, что я преследую ее. Примерно года через полтора после нашего развода Альбина вышла замуж, как она мне при встрече сказала. Она тут же впилась в меня глазами —как я отнесусь к такому известию. Я был спокоен. К чему ревновать свою бывшую жену, с которой давно разошелся?

Что касается моей жены, то я догадывался, что замуж она не вышла, а просто нашла себе сожителя. А мне-то что, пусть находит кого угодно. Я драться не буду и тем более — мстить из-за угла. Мне образование мешает. Однажды видел их вместе.

Признаю, он выше меня, и красивее, и держится уверенно, но что-то меня в нем насторожило: на носу выступили прожилки и глаза мутноваты, с расширенными зрачками, как у пропойцы.

Но как она держалась за его руку, чуть не висла на нем, как заглядывала в лицо! Да, побывала на сквозняке жизни, простыла и теперь вот цепляется за любого, лишь бы не быть одной.

Никакой ревности я не испытал. Только было жалко чего-то, прошлого времени, что ли, которое, увы, не воротишь. Золотое время молодости!

Себе я казался стариком. Все прошло, минуло, жизнь не получилась.

Но сердце протестовало — тебе всего тридцать шесть лет, а ты себя похоронил. Ты и неглуп, и образован, и начитан, а сидишь в норе, ни с кем не общаясь. Так ты действительно скоро и незаметно превратишься в дядю Петю.

Альбина была чуть ли не первая девушка, с которой я познакомился. Сходиться с людьми для меня сущая мука. Но вот что удивительно — без людей я не могу и постоянно ищу близости с ними.

Не подойдешь же на улице к женщине и не спросишь: «Вы не та самая, что ждете меня?» А у нее, может, муж и детей целая куча. Я знаю, есть люди, которые знакомятся всюду: и на улице, и в трамвае, и даже в магазине, пока стоят в очереди за чем-нибудь.

Сходить на танцы? В таком-то возрасте! Да меня там обсмеют. Какая девушка взглянет на тридцатишестилетнего мужчину с морщинами на лице, к тому же еще и выплачивающего алименты. Нет, нечего тешить себя иллюзиями.

Случайно узнал, что одна прибалтийская газета печатает брачные объявления, — таких вот неловких, вроде меня, людей выручает. Несколько вечеров промучился над этим объявлением. Другой бы роман настрочил, а я всего несколько строк.

Вот что у меня получилось.

«Мужчина, 36 лет, разведенный и выплачивающий алименты, хотел бы вступить в брак с женщиной примерно такого же возраста, можно с ребенком, лучше с девочкой. Дополнительные сведения: жилплощади не имеет, проживает в общежитии, рост небольшой, наружность средняя. Писать по адресу…»

Я несколько даже принизил себя и не упомянул, что имею высшее образование.

Отослал объявление в газету и стал ждать. Ждать пришлось долго, пока напечатали. Но дальше пошло быстро: начал получать письма, и поток их с каждым днем увеличивался, так что даже растерялся.

Первыми пришли письма из нашего города, последними — с Дальнего Востока. Прибалтийская газета благодаря своим брачным объявлениям распространялась по всей стране.

— Что это, Виталий Гаврилович, вас письмами завалили, точно вы знаменитость какая? — любопытствовала вахтерша.

— Однажды спел на эстраде, и теперь мне от девочек нет отбою, — отшучивался я.

Всего получил сорок семь писем, трех до полета не хватило! Я их храню, они очень интересные.

В ближайшее воскресенье отправился по первому адресу. Когда сел в лифт и стал подниматься, страшно заволновался, как будто меня запускали в космос. Да что там! Может быть, в космос-то, не дрогнув, полетел бы.

Ведь я шел на свидание с женщиной, которую еще ни разу не видел! Но не идти же на попятную. Собрал всю свою волю, подошел к двери, надавил на звонок и на шаг отступил, чтобы лицом к лицу не столкнуться.

Но напрасно этого опасался, потому что меня долго в глазок рассматривали, а потом дверь открылась на маленькую щелку, и немолодой голос не очень вежливо спросил:

— Чего надо?

— Да вот по письму пришел, — мялся я перед дверью.

— По какому письму?

— Что вы мне написали.

— Давайте его сюда.

В щель просунулись пальцы, выхватили у меня письмо и скрылись. Но и после этого еще долго не впускали, видно, проверяли — то письмо или не то. Я стоял и ждал, и мне хотелось уйти восвояси.

— Войдите. — С двери сняли цепочку, и она отворилась, но не очень широко, а так, чтобы пройти только боком.

Я вошел — передо мной-стояла старуха с бигуди на непокрытой голове.

— Что же это вы, мамаша, — опешил я, — возраст свой неправильно указали. В письме сказано — тридцать, а вам все шестьдесят наберется.

— Речь идет о моей дочери.

— А-а, извиняюсь. — Мне стало еще неудобнее.

— Ботиночки ваши снимите, оденьте шлепанцы и проходите сюда. Давайте потолкуем.

Могла бы и не напоминать про ботинки, я и так нагнулся, чтобы сиять их. Из раскошной прихожей с зеркалом во всю стену и вешалкой из оленьих рогов, по крайней мере, вело четыре двери, и все были приоткрыты.

Я успел рассмотреть комнаты, плотно набитые мебелью, ковры на стенах и на полу. Мы вошли в гостиную, за­ставленную шкафами, ломившимися от хрусталя — рю­мок, фужеров, ваз, салатниц и прочего. Старуха указа­ла мне на стул, сама же опустилась в кресло.

— Ваши условия? — прощупывала она меня своими глазками.

— Какие условия? — не понял я.

— Я спрашиваю в том смысле, что у вас есть? Дача, машина, гараж, деньги на сберкнижке?..

— Я писал в объявлении: у меня даже жилья нет.

— В объявлении всего не скажешь… Так, выходит, мы вам квартиру со всеми удобствами, а вы нам — ничего. К тому же, и вид у вас неказистый. Неравный брак.

— А почему, собственно, я с вами переговоры веду, разозлился я, — а не с вашей дочерью?

— Сейчас она встанет, — ответила старуха и постучала в стену. — Марина, Мариночка! Вставай, уже скоро двенадцать. К тебе пришли.

За стенкой завозились.

Пока мы ждали, старуха рассказывала:

— Нам не везло на зятьев. Уже три зятя перебывало, последний убежал и даже шапку позабыл. Хорошо еще, что приплоду нам не оставили.

В комнату вошла Марина и села возле матери. На пухлом младенческом лице ее оставались следы сна, но она уже успела причесаться. Габариты ее были крупные, рост — выше среднего. Она походила на птенца кукушки, взращенного малой птахой.

— Вот, деточка, твой новый женишок, — старуха указала ей на меня. — Но со всей откровенностью выскажу свое мнение, незавидный.

— Нейдет Федора за Егора, а и пошла бы Федора за Егора, да Егор не берет, — сказал я, встал и пошагал к выходу.

Целую неделю я переваривал свое сватовство и никуда не ходил.

В следующее воскресенье отправился по второму адресу, где проживала Елена Георгиевна Амосова, тридцати двух лет от роду, бездетная, как она о себе сообщала. Волновался я сильнее прежнего. Что меня за этой дверью поджидало? Позвонил.

Дверь нараспашку — и на пороге женщина редкой красоты, прямо-таки Елена Прекрасная. Я подумал, что ошибся дверью. Чтобы такая женщина да одна, без мужа?! Быть этого не может! Я хотел извиниться и уйти, но она первая заговорила:

— Вы — тот самый мужчина небольшого роста, которому я написала?

— Тот самый, — ответил я. — Но, извините, я ведь предупреждал, что у меня фасад самый средний. А вы — настоящая красавица!

— Почему мы через порог говорим? Проходите, — пригласила она меня. — Выпить ничего не захватили?

— Я не пьющий. И о сложных вопросах жизни предпочитаю говорить на трезвую голову… У вас, наверно, много поклонников?

— Верно, много… Вы думаете, красота — счастье. Красота —это проклятие. Недаром говорится, не родись красивой, а родись счастливой. Я работала в одном учреждении. Начальники любят красивых женщин, и мой шеф часто вызывал меня к себе в кабинет. Там он долго беседовал со мной на разные темы, давая понять, что он ко мне не равнодушен. Я тоже давала понять, что я замужняя женщина и он мне не нужен. Возможно, мне надо было бы быть решительнее, но дело в том, что я стояла в очереди на получение квартиры. Поэтому я отклоняла его ухаживания тактично, чтобы не обидеть его. Он был уже с вылинявшей головой и седой. Квартиру я получила в порядке очереди, но в учреждении обо мне распространилась сплетня. Она дошла до мужа, и он ушел от меня вместе с вот этой квартирой… Что мне оставалось делать? Чуть ли не каждый мужчина приставал ко мне со своей любовью.

Я глядел на нее во все глаза. Она должна была бы наплодить, по крайней мере, с пяток детишек, чтобы разлить в народе красоту, а у нее не было даже одного ребенка.

— Я вам нравлюсь? Вы возьмете меня замуж? — прижалась она ко мне своей мягкой грудью.

— Если бы мы встретились раньше… — с горечью вымолвил я.

— Всегда в жизни вот так: то слишком рано, то слишком поздно и никогда — вовремя.

С тяжелым сердцем я вышел от нее. Такая женщина, такая женщина!..

Прежде чем идти по третьему адресу, я сотни раз перечитал письмо.

Оно было написано аккуратным почерком, некая Вера Власьевна Петрова сообщала о себе скудные биографические данные: была замужем, муж погиб в автодорожной катастрофе, живет с ребенком в однокомнатной квартире, хотела бы найти себе спутника, чтобы вместе шествовать по жизненному пути.

Письмо ее представлялось мне скромным, застенчивым, чувствовалось, что женщина долго мучилась и колебалась, прежде чем решилась написать, и сочинение этого письма заняло у нее несколько вечеров.

Когда подходил к ее двери, что-то подсказывало мне, что здесь не ошибусь. Я позвонил. Дверь отворилась. Увидев меня и сразу догадавшись, кто я, маленького роста женщина сильно смутилась, отчего ее довольно миловидное лицо покраснело.

— Вы — Вера Власьевна? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— А я — Виталий Гаврилович, — отрекомендовался я. — Но почему вы так заволновались?

— Мне стыдно. Что вы можете обо мне подумать?

— Я думаю, что вы очень хорошая женщина. Вы мне сразу понравились. Давайте поговорим.

Она пригласила меня в единственную комнату. На полу играла девочка лет трех, укладывала многочисленное семейство из кукол спать.

— Это моя дочка Машенька, — сказала Вера Власьевна.

Я поднял девочку. Она напоминала мне мою дочку, с которой я не виделся больше года. Девочка доверчиво прижалась ко мне.

Мы сели с Верой друг против друга, и потек неторопливый разговор. Я рассказывал ей о себе, о том, как неудачно сложился брак, кем работаю, о своем скромном заработке, из которого высчитывают двадцать пять процентов.

Вера повествовала о себе, она — работница трикотажной фабрики, смерть мужа ошеломила ее, и целый год она никуда не ходила и только недавно пришла в себя. Я видел ее натруженные руки, отдыхавшие на коленях.

Все в ней было очень скромно: простая прическа и платье, складно сидевшее на ее миниатюрном пропорционально сложенном теле.

— Я думаю, у нас все будет хорошо, — сказал я ей. — А теперь разрешите мне пригласить вас с Машенькой на киноутренник.

Тут начались у них хлопоты — как-никак собирались две женщины. Маша потребовала, чтобы ей в волосы вплели бант.

— Из-под зимней шапки его все равно не будет видно, — пыталась переубедить ее мать. — Он только будет мешать.

Но Маша настаивала на своем.

Я глядел на всю эту кутерьму, и впервые после нескольких лет уныния и грусти наполнялся ощущением покоя и счастья. Оно было так ново, так неожиданно для меня, что приходилось сдерживаться, чтобы не выказывать его по-мальчишески бурно.

Через два месяца мы с Верой поженились. Любви между нами еще нет, но есть уважение, которое, может быть, в-скором времени перерастет в любовь.